Главная » Регионы » Казань » Александр Родионов: «На такой фестиваль нельзя «зайти», если ты не свияжский турист»

Александр Родионов: «На такой фестиваль нельзя «зайти», если ты не свияжский турист»

Известный драматург о кинофесте «Рудник» на острове-граде, будущем «Театра.doc» и работе над российской адаптацией «Доктора Хауса»

«Туристический объект — это еще одна форма закрытости не за камуфляжем или колючей проволокой, а за витриной», — таким увидел Свияжск второй год подряд Александр Родионов, автор многих документальных театральных проектов и сценарист фильмов Прошкина, Хлебникова и Гай Германики. «БИЗНЕС Online» поговорил с Родионовым о том, как в августе на «Руднике» занимался документальной анимацией, чем удобны театрам вербатимные спектакли и почему автор сценария в кино — это всегда «вспомогательная» роль.

Александр Родионов: «На такой фестиваль нельзя «зайти», если ты не свияжский турист»

«ВСЕ ПРЕПЯТСТВИЯ ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА, ЕДУЩЕГО НА „РУДНИК“ — ЕСТЕСТВЕННЫЕ»

Александр, вы во второй раз приезжаете в Свияжск на «Рудник». Есть ощущение, что фестиваль как-то меняется, растет?

— Он с самого начала был отличный. Это еще и личное – я вспоминал первые, давние фестивали «Любимовка» — и мне кажется, есть что-то такое же горячее и увлеченное в духе «Рудника», и еще есть замечательная ситуация внутренней лаборатории – открытой для всех. Здесь нет платного входа, условно открытой регистрации. Все препятствия для человека, едущего на «Рудник» — естественные: нужно всего лишь добраться до Свияжска. На такой фестиваль нельзя «зайти», если только ты не свияжский турист – на него надо приехать. Для тебя как для зрителя нет никаких преград – кроме тех, которые ставит твоя собственная жизнь.

— Но ваши задачи на «Руднике» не поменялись по сравнению с прошлым годом?

— Дина Годер из «Большого фестиваля мультфильмов», замечательный знаток анимации, ведет – как и в прошлом году – мастерскую документальной анимации, и – как и в прошлом году – мы ей помогаем: я – сценарист – и Женя Жиркова, режиссер анимационного кино.

— Кстати, про анимацию. Вы ведь все-таки не мультипликатор…

— Я не постоянно, но давно занимаюсь вербатимом — это театр, который начинается с записи живой речи и заканчивается переносом ее на сцену. И я работаю как педагог по вербатиму со студентами-документалистами в школе Марины Разбежкиной (арт-директора «Рудника» прим. ред.) и Михаила Угарова. И я восхищаюсь анимацией. Там, где у меня бывали полосы в жизни, когда мне не удавалось верить в возможности игрового кинематографа, антитезой казалась анимация. Потом оказалось, что они еще могут и объединяться — я ее полюбил.

Заметная часть современной документальной анимации — своего рода вербатим на экране. Вербатимное интервью в театре ­— достоверное, правдоподобное обеспечение актером живой речи, ее скорости, мелодики. Здесь скорее иная реальность начинает создаваться, задача автора в работе с речью – найти для звучащего документа способ экранного раскрытия, анимационного.

«АНИМАЦИЯ, В ОТЛИЧИЕ ОТ КИНО, ЗАРАНЕЕ ЗАЯВЛЯЕТ, ЧТО ОНА ЗАНИМАЕТСЯ ИЛЛЮЗИЕЙ»

— Что такое документальное кино или театр — это понятно. А что такое документальная анимация? Человеку непосвященному это словосочетание может показаться странным.

— Анимация — это динамическое визуальное искусство, в котором движение создано любым способом, но не буквально видеофиксацией того движения, которое воспринимают зрители в этом фильме. Это значит, что движение, сделанное из сменяющих друг друга стоп-кадров будет выглядеть как кино, но будет давать автору возможности превращений внутрикадровых. Самое обычное — это анимация рисованная и кукольная. Но наше время расширило технический спектр анимации до пределов, многие из которых кажутся непривычными и новыми.

Документальная анимация означает, как и в любом документальном искусстве, что автор, работающий с каким-то предметом, темой, про что он хочет говорить, в чем-то важном подчинил себя этому предмету. В фикшн-искусстве — придуманном искусстве — мы должны подчинить предмет себе, развить его, использовать, там, где, нам что-то мешает. То есть проявить творчество, преображающее, создающее новый мир. В документальном искусстве мы должны попробовать разгадать реальный мир, который как будто бы для нас на самом деле непознаваем. Документальное искусство — это попытка до него дотянуться, найти что-то, что станет твоим соавтором, но придет как бы из неизвестности, из ниоткуда, из тебя не зависящего реального мира.

Как они вместе встречаются — документальное искусство и анимация? Наше время дает такой большой интерес к реальности, к его мгновенному постижению и доступу. Благодаря этому мы постоянно имеем возможность испытывать реальность и чаще всего находим в ней слабые, сомнительные, недостоверные стороны, если не в ней, то в том, как мы ее можем получить — из газет, социальных сетей, личных попыток что-то зафиксировать. Анимация, в отличие от кино, заранее заявляет, что она занимается иллюзией, подчеркивает, что она рукотворная, что она не фиксация реальности, а создание ее подобия, которое может быть способно выразить что-то важное, невыразимое буквально.

— Документальная анимация – это относительно новое явление в искусстве?

— Это не новое явление. Вопрос в том, как что-то используется. Если я верно понимаю, научно-популярные анимационные опыты еще времен немого кино — они уже совпадают с одной из нынешних ниш документальной анимации. Абстрактная анимация времен немого кино — это что-то, что пусть не является документом в буквальном смысле, но может быть поиском другого способа видеть реальность, перекликается и с сегодняшним способом документальной анимации. В фикшн-анимации, как ни странно, меньше отрыва между тем, как реальность показана, и какие потребности в показании реальности есть. Вы более комфортно оказываетесь в своих фантазиях, чем там, где вы должны найти способ показать что-то не очень выразимое, но настоящее. Конечно, документальная анимация в каких-то своих формах была довольно давно, но наше время — это время, когда о ней стали говорить, как о чем-то отдельном. Она стала чем-то, что является одной из новых надежд последних десятилетий.

«КАЗАЛОСЬ, ЧТО ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ ТЕАТР — ЭТО ПОЧТИ ЮМОРИСТИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ»

А как вообще в вашей жизни появился документальный театр, вербатим?

— Я вспоминал это, когда у нас была первая мастерская документальной анимации. Мне понадобилось для себя найти практический ответ: что такое документальная анимация, чем это хорошо? Я смотрел разные фильмы и пытался найти для себя эталон, который был бы для меня идеалом. И понял, что все, что со мной происходит сейчас — оно ужасно похоже на то, что я помню по 1998 году.

Это было первый раз, когда в Москве впервые прозвучали слова «документальный театр», для нас они были крайне неожиданны, потому что все, что относится к документальному театру советскому, российскому — забыто, ушло в какой-то архив или переплавилось в большую театральную историю. И это звучало как какой-то парадокс, потому что было понятно, что существует документальное кино или литература, тогда впервые в прессе стало звучать слово «нон-фикшн». Казалось, что документальный театр — это почти юмористическая мысль. Потом, когда совершенно случайно случились семинары по вербатиму, вдруг стало понятно, что какой-то способ делать это есть. Но при этом оказалось, что есть способ делать документальный театр из интервью и в то же время непонятно как найти удовлетворительный способ сохранять эту документальность, чтобы она была не частью чего-то, что потом переплавляется в общий продукт, а чтобы она была итогом. Это было непостижимо, и ужасно азартной казалась вера, что это возможно.

С тех пор прошло много лет и мир, который параллельно об этом задумывался с разной скоростью и продуктивностью, нашел ответ на этот вопрос — от британского документального театра до каких-то странных российских, совсем не обязательно московских, вербатимных опытов. Много ответов нашлись. Я думаю, с документальной анимацией у меня сейчас тоже есть чувство парадокса и большой веры в то, что это возможно. Это вещь, это вызов из возможного будущего и хочется быть уверенным, что кто-то, может быть, не сговариваясь, а параллельно этот вызов примет.

— Традиционный театр для вас ушел в сторону?

— Я пьесы никогда не писал, если я занимался театром, то документальным. Ни разу не было случая, чтобы я писал просто пьесу. Для меня скорее вербатим ушел из текущей моей работы. Просто в какой-то момент, я решил, что мне обязательно нужно подождать, подготовиться к чему-то следующему и, видимо, привыкнул к этому ожиданию. Но я в школе у Марины Александровны [Разбежкиной] веду вспомогательные занятия по вербатиму для студентов-кинематографистов. И я понял по опыту мастерских, что у меня полезные занятия получаются только с теми курсами, с которыми занимаюсь после того, как делаю вербатим. А если занимаюсь после пропуска — очень не клеится. Скоро новый курс, вот и пора успеть сделать вербатим, пока занятия не начались.

Могут ли спектакли, основанные на вербатиме, долго держаться в репертуаре театров? Или они достаточно быстро теряют свою актуальность?

— Вербатим в одно время полюбили русские театры, в том числе, за то, что он казался удивительно простым в производстве. Это не иллюзия, вербатим — это просто хорошая дистанция между тем интервью, которое вы взяли, и моментом, в который вы его на сцену перенесли. Вербатим — вещь, которая способна существовать в режиме живой газеты. Это маленький пример мгновенного театра.

— Но живет он недолго?

— Зависит от того, что сделано. Русский театр репертуарный… Надо посмотреть афиши, я думаю, что наверняка найдем спектакли-долгожители. Скажу так: во-первых, это зависит от темы, потому что бывают вербатимные спектакли, направленные на внешний мир, или те, которые пытаются изобразить текущую жизнь городка, поселка. Бывают вербатимные спектакли, которые фиксируют что-то чуть более транспортабельное, не только в буквальном смысле, но и во времени. Портрет человека, историческое событие, может быть, наших дней, которое сохраняется как часть истории, вербатим, который является ретроспекцией истории. Из последних поводов — это вербатим об истории того или иного театра. Они способны жить долго.

У вербатима при встрече с обычным театром есть производственная сильная сторона — это спектакль, в котором можно занять довольно много актеров, в том числе тех, которые не очень нужны в этом театре и неуютно себя чувствуют. Я не знаю в чем дело, но не только по моему опыту, но и по рассказам товарищей, понимаю, что довольно часто в вербатиме не самые востребованные актеры оказываются очень яркими, хорошими участниками. Но когда большой состав — это нередко оборачивается тем, что его жизнь не будет долгой, потому что начинаются актерские замены… Чаще всего в нашей практике такие спектакли оказывались в региональных театрах как результат какого-то проектного опыта и режиссер, который его создавал, был с артистами в какие-то первые дни, недели, но не более того.  

— Ваше имя традицонно связывают со знаменитым московским «Театром.doc». И сейчас часто пишут, что после ухода из жизни его основателей Михаила Угарова и Елены Греминой, вы – один из тех, кто может взять на себя судьбу театра (Родионов – сын Елены Греминой – прим. ред.)? Что ждет «Театр.doc», вынужденный съезжать с очередного места?

— Дальше работаем и работать будем продолжать. Приходите на показы, так много интересного. А осенью будем проводить очередную «Охоту за реальностью» — это своего рода фестиваль-открытая сцена для разных авторов или групп, работающих или начинающих работу над своими документальными исследованиями или спектаклями. В этот раз «Театр.doc» его делает для участников из разных областей страны – будем надеяться, кто-нибудь из Казани захочет поучаствовать тоже. У вас интересная театральная жизнь и такие классные новые авторы.


«СЦЕНАРИЙ ЧАЩЕ ВСЕГО БРОСАЕТ ТЕБЯ, ИДЕТ К РЕЖИССЕРУ И СОВЕРШЕННО С НИМ ЧУВСТВУЕТ СЕБЯ ПО-ДРУГОМУ»

— Ваша работа в кино — насколько она связана с увлечением документальным театром?

— Я ни разу не пересекался в театре с теми вещами, которыми занимался в кино.

Ваше имя среди сценаристов фильма «Все умрут, а я останусь» — это уже в некотором смысле уровень. По вашим работам ставили фильмы Прошкин, Хлебников, Хомерики. Есть чем похвастаться. Но есть ощущение, что кино для вас не самое важное в творчестве?

— «Все умрут, а я останусь» — это авторский, режиссерский фильм. И Юрий Клавдиев, который сделал исходный, основной вариант сценария, и я, который помогал работать на производстве в рамках этого сценария — мы хотели только помочь режиссеру Валерии Гай Германике выразить то, что станет ее игровым дебютом. Было бы нашим поражением, если бы этот фильм был фильмом сценариста.


Вы всегда «помогаете режиссеру» делать кино?

— У меня никогда не было другой задачи, кроме того, чтобы помочь им сделать их сюжеты и фильмы. Это нормальная производственная роль. Сценарист — это человек, который помогает сделать все, что связано с драматургией и сюжетом, диалогами, созданием персонажей — многими вещами, которые, можно сказать, тоже являются самым главным в фильме. Но все равно это нужно для того, чтобы был сделан фильм режиссером. Кроме идеальных случаев, когда сценарий создает сам режиссер. Или сценарий не создает никто — фильм является чем-то, что написано реальностью.

— Есть такое кино в вашей фильмографии?

— Нет, я работал в кино как сценарист с чужими сюжетами, мечтами, текстами. Это случаи все равно немного с перевязанной ножкой. Сценарист приходит и чем-то помогает – там, где режиссер не может обойтись сам.

Для Александра Прошкина вы делали киноадаптации Распутина и Вампилова. Как вам работалось с режиссером, который все-таки относится к совсем другому поколению?

— «Живи и помни» — это замечательная вещь, одна из самых особенных вещей Распутина. Это очень ответственное дело, но Александр Анатольевич Прошкин очень серьезно относится к созданию исторической реальности на экране, он много раз добивался впечатляющих результатов за свою жизнь в этом деле… И поэтому я понял, почему он к примеру предпочел осовременивать Вампилова (фильм «Райские кущи» по мотивам пьесы Александра Вампилова «Утиная охота» прим. ред.). Одним из аргументов было предположение, что в современном кинопроизводстве не обязательно удастся создать достойную аутентичную реальность исторического 1967 года.

— Вы как-то уж очень скромно оцениваете свою роль как киносценариста. Но ведь ваши коллеги получают и свой «Оскар», и приз за сценарий в Каннах.

— В фильме есть огромное количество постороннего от режиссера, пространство, которое не обязательно декорировано, воздух, время суток, погода — это все очень настоящие вещи, и чем больше получается у тех, кто фильм делает, тем больше получается проявить уважение ко всей реальности, которую они для своего игрового фильма принимают в работу. Кино — это такая вещь, которая обрекает всех на перемены — и режиссера тоже. Это дорога, которую надо пройти от самого-самого начала, что может быть важно не сейчас, а в будущем, когда фильм выйдет, игровые фильмы долго в работе.

Режиссер должен сейчас догадаться, что будет. По какой-то причине, сознательной или неведомой себе, чувствовать что-то, что будет в идеале не только о настоящем, а о будущем, для того, кто посмотрит этот фильм. Режиссер — это человек, который с фильмом перед рассветом фильма до самого конца, когда фильм уже растиражирован.

— Есть у вас любимый фильм по сценарию Александра Родионова?

— Я не знаю, что вам ответить, потому что если бы я хотел любить фильмы по моим сценариям, то, может быть, был бы романтическим человеком, который надеется на взаимность. А сценарий чаще всего бросает тебя, идет к режиссеру и совершенно с ним чувствует себя по-другому, чем с тобой. Если позволять себе их любить, то это было бы очень грустно.


«МНЕ НАДО БЫЛО СБЕРЕЧЬ ТО ХОРОШЕЕ, ЧТО БЫЛО В „ДОКТОРЕ ХАУСЕ“

— Вы один из сценаристов сериала „Доктор Рихтер“.

— Это правда. Но их там много, такая довольно сложная история.

Сериал довольно много критиковали еще до выхода…

— Да, его боялись до того, как он вышел, до ужаса боялись – это адаптация „Доктора Хауса“. Официальная адаптация – до такой степени, что правообладатели нам присылали очень хорошего человека, своего рода мастера-реставратора, который ездит по миру и годами занимается соблюдением канонов „Хауса“. А ведь есть люди, которые не нуждаются в адаптации, они смогли здесь, у нас, в России, посмотреть оригинального „Хауса“ и без всяких адаптаций полюбить его, почувствовать родным и не чуждым нашей российской реальности. Но оказалось, что прошел сериал хорошо и, насколько я знаю, канал решил сделать второй сезон.

У меня папа врач и мне верится, что медицина — это что-то настоящее и мне приятно было, что могу в деле применить свою дилетантскую медицинскую эрудицию. Надо было сохранить медицинские случаи, при этом чтобы они отвечали нашей практике и миру. Были и тяжелые потери из-за разницы не только миров, но и времен, потому что 10 лет оказалось очень значимым шагом для перемен в медицинской диагностике, ее возможностях и практике. Но мне надо было сберечь то хорошее, что было в «Докторе Хаусе» и мне это очень нравится в своих лучших чертах.

Надо было вообще делать российскую адаптацию «Доктора Хауса»?

— Я не знаю, это вопрос к каналу, студии.

— Почему именно «Доктор Рихтер»? Почему не «Доктор Иванов»?

— Название (и имя героя) пришло не от меня и не от моих соавторов, это случилось уже в студии или на канале, почти перед съемками, подробностей не знаю, как и причин.


«ЕСТЬ МАЛЕНЬКАЯ ГРУППА ПОЧТИ ВЕЧНЫХ ТАИНСТВЕННЫХ ЛЮДЕЙ — ЖИТЕЛЕЙ СВИЯЖСКА…»

Не могу не спросить Свияжск. Каким вам показалось это место? Взгляд художника особенно интересен.

— Я понимаю, что мельком увидел какой-то интересный и необычный мир, потому что когда есть какой-то туристический объект — это еще одна форма закрытости не за камуфляжем или колючей проволокой, а за витриной. Это очень поразительный для меня парадокс такого стажа, намоленной закрытости этого места — туристический щит, которым он сверху накрыт.

Этот остров — преемник того, что я видел на фотографиях и слышал от тех, кто нам рассказывал о той эпохе, когда здесь была психиатрическая больница, место лишения свободы. Когда место туристическое, то тех, кого оно к себе принимает, еще и мгновенно выталкивает обратно, совсем не дает возможности погрузиться. В тюрьме ты хотя бы можешь казаться одним из тех несчастных, которые будут сидеть или умрут в сумасшедшем доме или будут там работать, но смогут войти в эту жизнь. Но здесь это почти невозможно.

Есть маленькая группа почти вечных таинственных людей — жителей Свияжска, родители которых работали в психиатрической больнице, а они водят здесь экскурсии, любят древнюю и нынешнюю историю, все это знают и понимают. На самом деле только они понимают что-то настоящее про Свияжск. Но они водят экскурсии — и эта форма того, как сохранить эту тайну.

Параллельно с нашей мастерской на «Руднике» работала мастерская документального кино – ее вели Ольга Привольнова и Надежда Захарова. В последний вечер фестиваля мы смотрели результаты их работы. И для меня впервые расколдовалось, развеялось это ощущение непроницаемости Свияжска. Я вдруг смог ощутить бытовой мир здешних людей, поверить в то, что здесь есть и молодые люди… Кино расшифровало для меня то, что было закрыто для прямого взгляда.

Источник

Прокрутить до верха
Adblock detector